Юмор в стенах БДТ

 ЮМОР В СВЯЩЕННЫХ СТЕНАХ



Мы зашли в театр на полчаса: у Михаила наклёвывалась «халтурка» на Мосфильме,
как воздух, нужна была свободная неделя. Но на той неделе у Михаила маячило два
спектакля. Цель его визита была – «отмотаться», договориться с зав. труппой
Михайловым, что оба спектакля сыграют другие артисты (у Михаила была замена). С
другими артистами Михаил договорился. Предстояло договориться с зав. труппой
Михайловым. Это было сложнее, но было возможно – с Валерианом Ивановичем
отношения были тёплые и ровные. Михаил надеялся уложиться в полчаса. И, возможно,
уложился бы, но Валериана Ивановича в театре не оказалось. И в этом состоял весь
юмор ситуации…



Валериан Иванович был из тех преданных театру людей, кого можно видеть в этом
учреждении в любое время утра, дня и вечера. Кажется, Валериан Иванович и
ночевать домой не уходил. К этому привыкли. И потому известие повергло Михаила в
легкое недоумение.



– Ничего себе шутки, – озадаченно вымолвил он, поднимаясь по лестнице к
гримуборным.



Из «шутки» следовало, во-первых, что зайти на полчаса в БДТ еще никому не
удавалось; во-вторых, что предстояло ждать или искать Михайлова, может быть,
целый вечер, что не радовало; и в-третьих, что с шутками (то есть юмором) в БДТ
все в порядке…



О юморе в священных стенах вспоминаешь, едва походишь к этим стенам, а точнее, к
обитой вагонкой двери проходной. В тот вечер нам напомнил о нем Изиль Захарович
Заблудовский, как и мы, спешащий в родное учреждение.



– А что такой бледный? – удивился артист, увидев меня.



Удивляться вообще-то было нечему, Изиль Захарович знает меня давно, я и в полном
здравии произвожу впечатление хронического туберкулёзника.



– Хвораю немного, – говорю с неохотой.



– Простуда?



– Да нет, просто весна…



– Вот-вот, – кивает артист. – Причем каждый год!



Если кто-то из поклонников Станиславского всё ещё считает, что театр начинается
с вешалки, он ошибается. Театр начинается с проходной, а уже потом – с вешалки
и, если хотите, со Станиславского на её фоне.



Пожалуй, ни в одном другом государственном или негосударственном учреждении
стены не пропитаны так несерьёзной атмосферой, как в каком-нибудь очень
серьёзном театре. Как театр немыслим без актёра и пожарника на вахте, так театр
немыслим без юмора. Юмор (как и пожарник) – это родовой признак театра, его
генный код. Наконец, это последнее прибежище артиста.



Мой друг, артист Михаил Данилов, плотный человек в полотняном пиджачке, стоящий
сейчас рядом со мной у расписания на втором этаже Большого драматического и
почесывающий нос, некогда бросил лозунг: «От зажима к успеху!» – и тем выразил
тайную мечту своих коллег – и свою собственную – о свободе и раскованности. Что
ж, свобода духа часто начинается именно с шутки – над собой, над товарищем. В
последнем случае нередко ею и заканчивается…



Михаил несколько сник. А поначалу настроение у нас было радужное. Весь вечер мы
просидели у «старика» Панкова, и после визита в театр намеревались вернуться
обратно (Панков жил рядом с театром). А у Старика сидел его давний друг по
Театру комедии – Лев Маркович Милиндер, замечательный рассказчик и острослов.
Расстались мы, когда Лев Маркович, меланхолично подперев щёку, рассказывал о
том, что в «Комедии» готов к выпуску спектакль по чеховским рассказам –
"Свадьба" и «Юбилей»…



– Хотим, Паша, назвать спектакль – "Свадьбилей".



– Не самое удачное название, – повел бровью «старик» Панков.



– А по-твоему, лучше – "Юбадьба"?..



А перед этим Павел Петрович рассказывал, как он и всегда рассказывал гостям
своим жадным, разные веселые истории, выдуманные и всамделишные, о коллегах,
друзьях. В тот вечер, еще до прихода Милиндера, поведал он в десятый раз о том,
как чуть не оказался в опале у властей Николай Павлович Акимов. У Акимова
однажды вышел конфликт с секретарем партийного комитета его родного Театра
комедии, а потом этот конфликт вышел на уровень обкома и был с трудом улажен, и
когда он был улажен, Николай Павлович на вопрос секретаря – уже обкома – почему
все-таки он, режиссер известного в стране театра, до сих пор не в партии,
спокойно заявил, что состоять в одной партии с человеком, который возглавляет
партийный комитет его театра, он не считает для себя возможным.



Всё это в порядке вещей в театре – шутка вторгается в драму, в трагедию; подколы
и каламбуры таинственным образом высвечивают атмосферу в священных стенах. Даже
безобидные экспромты вроде: магазин «Восточные слабости», салон «Изделия
народных помыслов», или (родилось в пору постановки «Тихого Дона»): «сказка
Андерсена Трёхдюймовочка» – не появляются они ни с того, ни с сего. Можно даже
сказать так: без шутки не обходится ни одна драма в театре. И когда бредёшь по
коридорам БДТ, вечно жди «подвоха». Потому что драма всюду. Ею пропитаны стены.
Ею и юмором.



Михаил было собрался взглянуть на расписание, как вдруг в дальнем конце коридора
кто-то срывающимся голосом прокричал: «Пани Кадило! Вас к телефону!»



– Ну вот… – ухмыльнулся мой друг. – Вот мы и в родных пенатах.



К расписанию подплыл насупившийся Борис Вульфович Лёскин.



– Что, Боренька, не весел? Неприятности?..



– Да нет… Просто нет бодрости… А что, Чебурашка, говорят, едет в Германию?



– Да вроде.



– А кто ж будет репетировать?



– Говорят, Аксёнов.



«Чебурашка» – это Товстоногов. Никто в театре не рисковал называть так главного
режиссёра, рисковал только Борис Вульфович, и я думаю, именно потому, что сам,
как, может быть, никто, зависел от воли и каприза шефа. То была смелость
отчаянного.



В историю театра на Фонтанке Борис Вульфович вошёл как артист, сыгравший не один
десяток второстепенных ролей. Но, может быть, прежде всего – как автор не одного
десятка злых шуток и прозвищ. Только не от полноты жизни они у него рождались…



У Бобы была какая-то странная судьба существа вечно обделённого, вечно
обижаемого, вечно пинаемого, понукаемого, незамечаемого. Есть такие люди, когда
их видишь, непременно хочется толкнуть, ущипнуть.



– Миша, когда он возвращается? – Борис Вульфович мягко ткнул друга ладонью в
живот.



– Боба, ты меня задел за живое…



… А Боба был человек чувствительный, ранимый. Многие считали его злым из-за
всегдашней хмурости и острого язычка. Он и внешне был совершенно шемякинский
персонаж – остролицый, взгляд едкий, горько-насмешливый. Хотя в душе Боба был
человеком добрым, даже романтичным. Никогда никому не делал гадостей или
подлостей, не разносил сплетен, не строил интриг. Возможно, жалел об этом…



– Надо отмотаться от репетиций, – мрачно поделился он. – В кино роль предлагают.



– Тогда будешь за нами. Я так понимаю – тебе к товарищу Михайлову?



Боба насупился.



– Всегда рад его не видеть и не слышать.



Надо заметить, злой юмор Бориса Вульфовича был направлен в первую очередь на
самого Бориса Вульфовича. Лёскин не уставал иронизировать по поводу своей
судьбы.



Сергей Юрский рассказывает в своей книге «Кто держит паузу», как он в шутку
предложил по примеру бесконечных памятников "Неизвестному солдату" (впечатление,
что в Отечественную воевали одни неизвестные!) установить во дворе БДТ памятник
"Неизвестному актёру". Оказавшийся рядом Боба тут же воскликнул: "Но ведь я ещё
не умер…"



Раз на спектакле "Ревизор" я вышел покурить на "пятачок" возле сцены. В
«Ревизоре» у Бориса Вульфовича было несколько мини-эпизодов, среди них –
бессловесная роль в интермедии «Дворники». Как раз эпизод закончился, и со сцены
выплыла "дворницкая гвардия", приглушённо смеясь, балагуря – с бородами, в
передниках. Здоровяки! И только Борис Вульфович был мрачен и кисел. Содрал
бороду, поставил реквизиторскую метлу в угол и – словно сплюнул:



– Ну вот, встретился с Гоголем…



А всё же юмора недостало: в начале 80-х, Борис Вульфович отбыл в Соединённые
Штаты, где проживает и поныне. Наверное, уже не чувствует себя униженным,
забытым, пинаемым. Вот так юмор срастается с драмой в жизни…



– Ну кто опять мой грим слямзил?! Какого лешего?



А это голос Евгения Алексеевича Лебедева.



Евгений Алексеевич – тоже большой любитель «похохмить». Помню, в каком-то
аэропорту – театр был на гастролях – загородка контроля очень напоминала
туалетную кабинку на пляже; когда подошло время регистрации, Евгений Алексеевич
спешно направился к кабинке с таким видом, будто ему жутко «приспичило», и он
стесняясь, оглядывался, прятал глаза и норовил, расталкивая идущих, поскорей
зайти за загородку… Один такой проход артиста мог «уложить» всю труппу.



На спектакль Евгений Алексеевич приходил обычно рано и гримироваться любит сам,
поэтому в гримуборной у него всегда стояла коробочка с гримом. Видимо, сейчас
кто-то по ошибке коробочку унес.



– Наташа! Ну кто там? Да принесите же грим! Да черт все возьми!



Слышно было, как с шумом хлопнула дверь гримуборной.



И пауза. И тихий голос Данилова:



– Это называется – «артист Лебедев без грима».



Кто всегда врывался в текущую жизнь шумно, это Всеволод Анатольевич Кузнецов.



– Ну-у, – загремел у лестницы его веселый бас, – я думал – свежи, а тут всё те
же!.. Здрасьте вам.



– Что-то у тебя, Севочка, личико лоснится, – заметил язвительный Изиль
Захарович.



Двухметрового Изиля Захаровича Боба Лескин, между прочим, прозвал «шнур». Может
быть, что это не так смешно. Но вот дети у Изиля Захаровича автоматически
оказывались «шнурки». А это уже было забавно.



– Борща наелся, – отозвался Сева на вопрос товарища. – Суп, Изиль, это жизнь.
Где-то читал: даже индусы едят суп.



– А папуасы как-то обходятся…



– Вот их и мало!



– А вы что улыбаетесь, молодой человек? – повернулся Изиль Захрович ко мне. –
Вам, между прочим, выговор… Да вот… Звукооператор Кружнов в спектакле «Луна для
пасынков судьбы»… так, так… не прозвучали две важные музыкальные отбивки… в
результате была нарушена целостность спектакля…



– А была целостность? – отзывается Михаил. – Рыжебородый, подай на режиссерское
управление в суд. Нельзя нарушить то, чего нет.



– Ну, и что теперь? – поинтересовался Изиль Захарович, взглянув на меня с высоты
Эйфелевой башни.



– Прогрессивку снимут, вот что. Двадцать процентов…



– А не нарушай целостности, – вклеивает Михаил.



Артисты собирались на спектакль. Это был ритуал.



Веселые приветствия, ничего не значащие разговоры, вопросы о делах, о семье, о
здоровье… И во всем этом – тихая, таинственная торжественность, как при поднятии
занавеса в начале спектакля. Это был не просто обмен новостями. Шла репетиция
настроения, прощупывание общей «температуры», репетиция будущего поведения.